С христианской точки зрения. 19.01.2006
Ведущий Яков Кротов
Яков Кротов: Тема нашей передачи посвящена слову. У нас в гостях Ион Пантелеевич Друцэ, литератор, представлять которого было бы смешно, потому что в гостях живой классик. Я бы даже сказал так, существуют сотни буквально пересказов Евангелия, беллетристы самых разных времен. Среди ныне живущих лауреатов нобелевских премий есть люди, которые тоже подвизались в деле пересказа Евангелия языком классическим, современным, языком современного романа. Я не для того, чтобы польстить Ионе Пантелеевичу, скажу, что, например, его повесть Суббота в Назарете мне представляется лучше всех прочих других текстов, которые трактуют евангельскую тему.
Но, Иона Пантелеевич, не гордитесь, потому что остальные тексты, как правило, такие занудные - либо такие атеистически ангажированные, либо ханжески ангажированные, - что быть их лучше это еще не означает приблизиться к вершине. И, тем не менее, еще раз скажу, к сожалению, насколько я знаю, Ваши публикации, Ваши сочинения на эту тему не собраны отдельным томом. Между тем, они составляют настоящую историю христианства, потому что у Вас есть и повесть Суббота в Назарете, и затем начинаются пьесы. Пьеса Апостол Павел, которая с успехом прошла в Храме Христа Спасителя и сейчас идет в Москве. Пьеса Падение Рима о первых христианских мучениках. И в этих пьесах Вы проходите по какому-то очень тонкому краю между, скажем так, ортодоксией и ересью, то есть Вы не впадаете и в ортодоксию, в ханжество и не впадаете в ересь, но появляются какие-то живые персонажи.
Мой первый вопрос Вам, если можно, такой. Повесть Суббота в Назарете - это именно повесть, спокойный классический текст. А затем начинаются пьесы. Между ними ведь качественная разница. Потому что повесть, у Вас там идет такая экспликация, панорама, пейзаж, облака, плоть, а потом, когда Иисус в синагоге, начинается диалог, начинается разговор и все оживает. В пьесах Вы совсем избавились от экспликаций, панорам, пейзажей и у Вас там только диалог. Значит, оказывается, есть как минимум два вида слова, слово монологическое и слово диалогическое, когда Вы, как драматург, не просто раскалываете реальность на нескольких людей (в пьесе Апостол Павел, там, по-моему, семь человек), но Вы еще и слушателя, читателя тоже сажаете на место на сцене, он не в зале сидит.
Как Вам кажется, когда мы говорим, Слово стало плотью, когда мы говорим, Бог стал человеком, каким словом Он стал? Словом романа, повести или словом пьесы, драмы?
Ион Друцэ: Отец Яков, я думаю, что очень много в данном случае зависит не столько от человека, который пишет, сколько зависит от того, кому он пишет и к кому он обращается. В том, что мы называем театр, одним из главных действующих лиц является слушатель, зритель, который пришел и к которому я обращаюсь, к которому это все действо разворачивается. Есть такое понятие, как ассоциативное поле. Я, когда вижу этого зрителя в зале, я как бы чувствую его дыхание, и это меня мобилизует. Я до сих пор вспоминаю, когда шел в Малом театре спектакль Возвращение на круги своя об уходе Льва Николаевича, играл Игорь Владимирович Ильинский. Вы знаете, это одно из самых замечательных воспоминаний в моей жизни. Причем я бы не сказал, что только сцена, хотя Игорь Владимирович гениальный режиссер и Борис Иванович Ровинский все это вместе создали, прекраснейшие спектакли. Но меня трогали всегда зрители. Вот стоит переполненный зал и раздается одна из реплик Толстого, произносит ее Ильинский, зал весь поднимает руки, чтобы аплодировать, но при этом он думает, а вдруг я пропущу то, что будет дальше, и он боится заглушить аплодисментами следующую реплику, которую произнесет Лев Николаевич, и мягко опускает руки. Вот эти взмывания рук и мягкое опускание их без хлопков это самое замечательное, что только может быть в жизни драматурга.
Поэтому, естественно, когда к нему живая душа обращается, она обретает новую мускулистость, новое дыхание. Когда идет описание, это занудливая вещь, я себе воображаю, какую-либо студентку или студента, где-то он сидит, проснулся, тапку найти не может, чай у него холодный, а надо спешить туда. Он открывает книгу и читает, однажды утром он пошел туда, туда, это уже другая эпоха, другой ритм. Но без этого тоже не обходиться.
Яков Кротов: Лев Николаевич Толстой, который очень любил детей, он ведь в свое время поступил с Евангелием как покойный Томас Джефферсон, он взял и почиркал, он вычеркнул из Евангелия то, что ему казалось несовместимым с истиной, с жизнью, с правдой, и очень пострадали Евангельские чудеса. Вы, Иона Пантелеевич, хитрый, Вы взяли тот эпизод Евангелия, в котором отдельный евангелист подчеркивает и не сотворил там Иисус на своей родине чудес по неверию их, и тем самым избежали вопроса о том, были евангельские чудеса или это выдумали фанатики. Тем не менее, позвольте Вас спросить, на Ваш взгляд, веруете ли Вы в то, что Иисус мог действительно одним словом сотворить чудо и, более того, сотворить чудо в ответ на веру, которую Он проверял тоже словами? А как еще измерял Он веру? Спаситель спрашивал, ты веруешь, человек говорил, верую.
У Вас ведь там такой замечательный эпизод, когда он спрашивает, веруешь?, и человек говорит, верую, а думает, что, ну, не верую, и не получается чуда. Где зазор тогда между верой и словом?
source
Комментариев нет:
Отправить комментарий